Автор и лютеранский пастор Надия Болц-Вебер описывает случай, когда во время тихого ретрита она впала в чувство вины и самобичевание:

Что я делаю с этой открытостью? Отдыхаю? Посылаю любовь и свет в мир? Нет. В пространстве, оставшемся после того, как я покинула город, людей и все привычные удобства, мои сожаления заполняют эту пустоту и остаются, как игрушечные лодки в приливном бассейне…

Я всегда все [порчу] в конце концов. Почему я не уделяла больше внимания тому человеку? Я могла бы быть терпеливее, проводить больше времени с детьми, меньше работать, просить о помощи, когда она была нужна, быть лучшей подругой, лучшей матерью, лучшим пастором. Мне следовало бы сделать лучше. Бесконечные обвинения… Это целая регата игрушечных лодочек самобичевания.

Дальше мне неловко говорить, потому что я знаю, как это прозвучит. Вдруг мне пришли в голову 11 слов… осмелюсь ли я сказать, что от Бога? Может, это был просто мой разум, срабатывающий как аварийный тормоз, но эти слова явно не были моими. Потому что мой собственный разум обычно скорее говорит что-то вроде: «Перестань быть такой плаксой». Но в тот день, сидя на холме, я услышала другие слова:

«А что, если ты уже прощена за все это?»

Облегчение, которое я испытала, не было результатом того, что мои обвинения оказались ложными. Просто они оказались не самой истинной вещью. Самая истинная вещь — это благодать.

Болц-Вебер вспоминает, как пророку Ионе было трудно принять Божью благодать и прощение для всех, особенно для его врагов:

Когда я, смеясь и плача, сижу на этом «тихом ретрите», мне приходит в голову образ Ионы, сидящего в одиночестве на своем холме и оспаривающего Божье прощение… Когда враги Ионы раскаялись и Бог явил им милость, Иона сказал: «Вот почему я не хотел эту дурацкую работу с самого начала — потому что я знал, Боже, что Ты милостив и сострадателен, долготерпелив и исполнен неизменной любви» (см. Иона 4:2). А таким Богом трудно манипулировать…

Благодать и милость Бога выбрасывают всю систему вознаграждений и наказаний в окно. И иногда мне хочется закричать «Неееет!» и как можно быстрее схватить ее обратно. Прощение может жечь, когда мы не чувствуем себя «достойными» его, когда нам кажется, что мы просто ускользаем от наказания… Как будто чувство вины за содеянное делает нас хорошими. Но это не так.

А что, если мы уже прощены за то, что причинили боль любимым людям?

А что, если мы уже прощены за то, что не были идеальными родителями?

А что, если мы уже прощены за ошибки, которые еще даже не совершили?

Может быть, прощение себя — это не что-то, что происходит один раз на тихом ретрите, а ежедневный выбор.

Дай нам сегодня прощение, как насущный хлеб. Даже для самих себя.

Теолог Серин Джонс предлагает убедительное описание вечно присутствующей и преобразующей благодати Бога:

Божественная любовь – это источник Вселенной, динозавров, планет, стихий и воздуха, это сила, которая вызвала нас к жизни и озадачивает нас во время нашего существования, это поток любви, радости и красоты, проходящий через человеческий опыт… Вся жизнь возникает из одного источника – Божественной Любви – и навсегда остается глубоко связанной и отзывающейся на эту любовь. Эта любовь определяет, удерживает и обещает быть присутствующей в жизнях, которые Бог вызывает к бытию. Эта вечно присутствующая любовь, если сказать проще, – мое определение благодати…

Бог не остается на расстоянии от нас, но постоянно стремится преобразить наши жизни, призывая нас пробудиться к божественному присутствию. Бог – это таинственная, творческая, животворящая сила… Бог всегда рядом. Вызов для нас заключается в том, чтобы открыть наши глаза, уши, руки, умы и сердца, чтобы принять истину о реальном, настойчивом присутствии Бога, о Его благодати. Когда мы открываем себя для нее, она изменяет нас. Наше восприятие мира меняется, словно радикально перенастроенный объектив камеры, и мы начинаем по-другому переживать жизнь. Мы видим все вокруг нас, пронизанное любовью Бога. Мы видим благодать Бога повсюду, насыщающею всё существование. Этот процесс пробуждения к тому, что уже истинно, но прежде оставалось незамеченным, называется обращением – словом, которое буквально означает «увидеть по-новому».

Джонс подчеркивает парадокс пробуждения к благодати Бога на фоне реальности греха и зла:

Грех – это все сферы жизни, где реальность благодати не проявляется, а зло процветает. Это происходит, когда у нас в головах неправильный рассказ о реальности. Если мы не признаем благодать, мы цепляемся за ложь о том, кто мы есть. Эта ложь проявляется в бесконечном множестве безбожных состояний: ненависть, насилие, жадность, несправедливость, гордыня, отчаяние, изоляция, самоненависть, необузданная высокомерие, ожесточенное сердце, холодная душа. Когда эти лжи накапливаются со временем, они уплотняются в социальные системы и культурные модели, которые кажутся нам истинными, хотя в действительности таковыми не являются. Они – зло и глубоко разрушительны. Быть безбожным – значит не пробудиться к свету Божьей любви. Это касается как отдельных «спящих для благодати» людей, так и целых «спящих для благодати» обществ…

Однако это постоянное напряжение между грехом и благодатью в нашем жизненном опыте не означает, что они равноправные силы, определяющие нашу судьбу. Поскольку благодать исходит от Бога, она в конечном итоге побеждает. Бог прощает нас, какими бы ужасными ни были совершенные нами поступки или причиненные нам страдания, какими бы недостойными и сломанными ни были наши жизни, потому что таким является сам Бог. Благодать дается даром; мы не зарабатываем ее и не обязаны быть ее достойными. Именно это и делает благодать благодатью. Она приходит к каждому безусловно.

Художник и организатор Стивен Пейви находит параллели между Израилем во времена пророка Амоса (VIII век до н. э.) и современными Соединенными Штатами:

Во времена Амоса Северное царство Израиль расширило свои земли и увеличило влияние на торговые пути, что принесло стране значительное экономическое процветание. Однако видение Бога о справедливом обществе, в котором богатства делятся, а нужды каждого члена общества удовлетворяются, разрушалось из-за повсеместного материализма, жадности, коррупции и взяточничества. Подобно тому, что мы наблюдаем в США, разрыв между богатым меньшинством и массами бедных и угнетенных значительно увеличился. В то время как моральные стандарты рушились в общественной сфере, религиозные практики и поклонение Богу по-прежнему оставались важной частью жизни общества.

В пятой главе Амос начинает плач, или крик скорби, против этого образа жизни: «На всех улицах будет рыдание» (Амос 5:16). В наши дни пророчица Кэлли Грир, живущая в Сельме, штат Алабама, и организующая деятельность в рамках «Кампании бедных людей», обращается к нации: «Вы должны позволить мне оплакивать». В феврале 2020 года она выступила на публичном собрании в Сельме, свидетельствуя о своей боли и угнетении: несколько лет назад ее дочь умерла у нее на руках из-за бедности и отсутствия медицинской помощи. Кэлли восклицала:

«Вы должны позволить мне оплакивать детей, которых я потеряла из-за бедности и которых никогда не вернуть, оплакивать всех детей, которых мы, матери, потеряли. Я не позволю своей боли пропасть даром. Надеюсь, я заставлю вас почувствовать дискомфорт. Надеюсь, я заставлю вас испытать гнев. Я оплакиваю, потому что моих малышей больше нет».

Ричард Рор размышляет о благословении Иисуса для скорбящих:

Иисус не говорил фразу «Блаженны плачущие» (Лука 6:21), чтобы она была воспринята поверхностно или оставалась незамеченной. Черствость сердца, или то, что Захария и другие пророки называли «сердцами из кремня», мешала людям услышать закон и слова, которые Яхве посылал через Дух. Каменное сердце не может распознать империи, которые оно строит, и империи, которым оно поклоняется. Плач — это то, что помогает нам преодолеть гнев и печаль, давая нам силу действительно услышать и отреагировать на трагичность настоящего момента.

Пророк Иезекииль говорит:

«Я дам вам новое сердце и вложу в вас новый дух; извлеку из вашего тела сердце каменное и дам вам сердце плотяное. Вложу внутрь вас Дух Мой… Вы будете Моим народом, и Я буду вашим Богом» (Иезекииль 36:26–28).

Это и есть пересадка органа, в которой мы все нуждаемся, внутренняя религиозность, к которой стремится всякая духовность.

Конечно, язык, приписывающий Богу эмоции, всегда является проекцией наших человеческих чувств на Бога. Но если мы понимаем, что Бог скорбит о человеческой ситуации — так же, как Иисус плакал над Иерусалимом, затем над смертью Лазаря и в Гефсимании, — мы знаем, что это универсальная истина. Бог не ненавидит ничего из созданного Им; Бог жалеет его — в истинном смысле слова «жалость», то есть испытывает сострадание к страданиям каждого.

Я обнаруживаю, что все мои мысли кружат вокруг Бога, как планеты вокруг солнца, и столь же неотразимо притягиваются к [Богу]. Я бы считал величайшим грехом, если бы сопротивлялся этой побуждающей силе.
— Карл Густав Юнг, письмо, март 1955 г.

Отец Ричард считает швейцарского психиатра Карла Юнга мистиком, который имел глубокую связь с Божественным:

Одна из важнейших фигур в моей духовной традиции — швейцарский психиатр Карл Густав Юнг (1875–1961). Хотя он не был приверженцем церковного христианства и высказывался весьма критично об организованной религии своего времени, он заложил прочный фундамент для переоткрытия духовного мира в крайне материалистичной и все более секулярной Европе. Юнг глубоко осознавал и верил, что внутренняя жизнь является источником внешней. В конце своей жизни, когда его спросили: «Теперь вы верите в Бога?», он твердо и гордо ответил: «Я знаю. Мне не нужно верить. Я знаю».

Юнг делал заявления, которые могли бы удивить многих христиан — как консервативных, так и либеральных. Например, он рассматривал жизнь Иисуса и многие доктрины Церкви как полную и совершенную карту и руководство для человеческого преобразования. Он верил в центральную важность ритуалов, мифов и символов, что было близко католикам и православным христианам. Хотя Юнг придавал библейским текстам больше смысла и достоверности, большинство протестантов считали его неверующим. Развитие им таких понятий, как тень, парадокс, архетипы, символы и психологическая природа человеческого превращения в Божественное, делает его настоящим пророком души и учителем глубокого внутреннего сакраментализма.

Юнг верил, что если Бог хочет с нами говорить, Он должен использовать слова, которые в первую очередь будут казаться нашими собственными мыслями. Как иначе Бог мог бы прийти к нам? Поэтому нам нужно научиться распознавать, чтить и позволять тому, что иногда наши мысли — это мысли Бога. Это внутреннее доверие и внутренняя авторитетность необходимы для уравновешивания почти исключительного упора на внешнюю авторитетность, который продвигается традиционным христианством. Хотя Писание, священники, пасторы и папа могут быть необходимы, Юнг осознавал, что все они являются внешними по отношению к человеку и предлагают религию извне внутрь. Юнг хотел научить нас почитать те же символы, но изнутри наружу, распознавать, что в наших глубинах уже звучат нуминозные голоса. Он считал, что без глубокого контакта с нашим внутренним “Я” мы не можем познать Бога.

Юнг писал: «Весь мир — это страдание Бога». Это знание мистика, и это одна из моих любимых его фраз. Мистик видит вещи целостно, а не просто частями. Он может соединить все истории и интуитивно постигнуть большие закономерности. Христианские мистики понимают, что каждый случай страдания — это участие в том, что мы, христиане, называем вечным распятием Христа. Когда мы видим целостность, мы всегда можем найти место для каждой части.

Иезуитский учёный Харви Иган пишет о голландском мистике Яне Рейсбруке:

Ян Рейсбрук, «Удивительный» [1293–1381], был назван величайшим созерцателем и мистическим писателем в христианской традиции. Его также хвалили как самого выразительного триадологического мистика Запада, не имеющего равных в описании единой жизни с Богом. Однако если спросить тех, кто знаком с христианской традицией, чтобы они назвали великих мистиков, имя Рейсбрука редко будет звучать первым — если вообще прозвучит.

Ян родился в Рейсбруке, Южный Брабант, примерно в пяти милях от Брюсселя. Когда ему было 11 лет, он переехал жить к своему дяде, который был каноником [старшим священником] брюссельского собора. В 24 года Рейсбрук был рукоположён в священники и провёл 26 лет в церкви Святой Гудулы. Там он поддерживал тесные связи с местными бегинками. В 50 лет Рейсбрук … удалился для более созерцательной жизни в лес Соань, Гроенендал (зелёная долина), недалеко от Брюсселя. Здесь Рейсбрук прожил 38 лет в жизни «созерцания Бога», прежде чем умер в возрасте 88 лет.

Джеймс Финли рекомендует читать Яна Рейсбрука и подобных мистиков осознанно, в созерцательном стиле:

Когда мы читаем труды этого мистика, что делает его особенно ценным в моих глазах, так это поэтическая красота его языка. Это просто изысканно. В некоторых отрывках он достигает удивительных высот. Его дар — находить слова для описания тончайших состояний единства с Богом. Его можно читать по одному абзацу за раз, разбирать, размышлять над ним, носить его в своём сердце. Это как богатый внутренний ландшафт пробуждённого сердца, очень тщательно выстроенное, насыщенное и основательное пространство.

Мы приглашаем вас воспользоваться рекомендациями Финли, чтобы поразмышлять над этим отрывком из знаменитого произведения Рейсбрука Божественные браки, где он описывает теснейшее единение с Богом «без различия»:

В этом бурном потоке любви сталкиваются два духа — Дух Божий и наш дух. Бог, через Святого Духа, наклоняется к нам, и мы оказываемся затронуты любовью; наш дух, под действием Божьего влияния и силы любви, стремится к Богу и тем самым касается Бога. Из этих двух движений рождается борьба любви, ибо в этом глубочайшем единении, в этом самом интимном и пламенном соединении каждый дух поражён любовью.

Эти два духа — наш дух и Дух Божий — озаряют друг друга сияющим светом, и каждый раскрывает перед другим свой лик. Это заставляет их непрестанно стремиться друг к другу в любви. Каждый требует от другого того, чем он является, и каждый предлагает себя другому и приглашает его принять себя. Это приводит к тому, что эти любящие духи теряют себя друг в друге. Прикосновение Бога и его дарение себя, вместе с нашим стремлением в любви и нашим ответным дарением себя — вот что устанавливает любовь на прочном основании.

Исследовательница Венди Фарли представляет рейнскую мистичку Мехтильду Магдебургскую:

О Мехтильде [ок. 1212–ок. 1282] известно немногое, хотя её имя указывает на то, что большую часть жизни она прожила в Магдебурге, недалеко от границы между немецкоязычными и славянскими территориями. Она была благочестивым ребёнком и в возрасте двенадцати лет начала почти ежедневно переживать «приветствия» Святого Духа. В молодости, примерно в двадцать лет, она переехала в Магдебург — город, где знала только одного человека, возможно, доминиканского монаха. Большую часть оставшейся жизни она прожила как бегинка.

Прекрасная и смелая книга Мехтильды Струящийся Свет Божества является одним из первых религиозных произведений, написанных на средненижненемецком языке. Писав на родном языке, она сделала своё духовное путешествие и богословские размышления доступными для женщин и мирян. [1]

Фарли сосредотачивает внимание на радикальном понимании Мехтильдой божественной силы:

Церковь времён Мехтильды использовала монархические образы Бога для оправдания иерархического устройства человеческого общества: от Бога исходили папы, епископы, духовенство, господа, вассалы и отцы. Как и средневековые правители, Бог требует послушания и верности. Его благоволение следует искать, а его наказаний — бояться.

Мехтильда также использует царственные образы для Бога (императрица, королева, господин). Однако, поскольку она воспринимает силу как форму любви, она понимает эти монархические метафоры особым образом. Божье величие и всемогущество для неё связаны с божественным желанием близости с человечеством. Для Мехтильды сама по себе сила не делает Бога божественным. Божественность заключается в любви.

Эта игра между любовью и властью заметна в предисловии к книге Мехтильды, где Бог заявляет, что он является её автором: «Я создал [gemachet] её в своей бессильности [unmaht], ибо не могу удержаться от даров» [2]. Это парадоксальный способ описания божественной силы: даже Бог бессилен сдерживать самого себя. Бог не может перестать одаривать человечество. Поскольку божественная природа есть любовь, отказ от дара означал бы уничтожение самого Божества.

Такие богословы, как Августин и [Мартин] Лютер, пытались понять, как примирить любовь и справедливость, божественное всемогущество и человеческую свободу воли. Частично это происходило потому, что они воспринимали силу как принуждение или как однозначное действие. Но для Мехтильды Божье желание по отношению к человечеству несовместимо с чистым всемогуществом — не потому, что Бог обладает меньшей силой, а потому, что это другой вид силы. Бог отказывается от власти как «могущества» в пользу любви.

Мехтильда признаёт, что существует власть, требующая строгой справедливости и оставляющая виновных страдать в их заключении. Однако она не приписывает такой власти Богу. Не потому, что у Бога меньше силы, чем у обладателей земного могущества, а потому, что такая власть является искажённой и больной.

Из любви Отец отказывается от власти, поддерживающей страдание, потому что более глубокая и подлинная сила — это та, что искупает, исцеляет и восстанавливает. Милосердие — это другая форма всемогущества, которая даже тех, кто был сломлен грехом, возвращает в любящее единение. Божественная сила позволяет любви вытеснить жестокую власть.

На этой неделе в медитациях мы будем исследовать некоторых мистиков европейской Рейнской долины – от средневековья до XX века. Отец Ричард Рор начинает:

Мы живем во времена одновременно кризиса и возможностей. Несмотря на множество причин для тревоги сегодня, я все же сохраняю надежду – не только на Бога, но и на то, что многие западные люди, в том числе христиане, вновь открывают для себя ценность недвойственности: способа мышления, действий, примирения, преодоления границ и построения мостов, основанного на внутреннем опыте Бога и Духа Божьего, движущегося в мире. Этот подход выводит нас за пределы бинарного, «или-или», «мы против них» мышления.

Важно понимать, что недвойственное мышление не означает отказ от рационального ума или бездействие перед лицом несправедливости; оно связано с развитием мистического, созерцательного и единого сознания. Когда мы сочетаем оба этих аспекта, мы способны видеть более широко, глубоко, мудро и с любовью. Это дает нам возможность совместно находить творческие решения современных проблем. Меня вдохновляет тот факт, что в христианской традиции вновь возрастает интерес к таким людям, как мистики, которые демонстрируют целостность бытия.

Мои собственные культурные корни находятся в Рейнской области Северной Европы. Рейнские мистики – это в основном говорившие на немецком языке духовные писатели, проповедники и учителя, жившие преимущественно между XI и XV веками. Их значимость была осознана лишь недавно. «Трансальпийская» Церковь (то есть находившаяся по другую сторону Альп от Рима) всегда обладала определенной степенью свободы от римского надзора и контроля, просто в силу расстояния, и черпала вдохновение из иных источников, нежели «цисальпийская» Церковь Италии, Франции и Испании. Рейнские мистики отличались смелостью и весьма креативными взглядами.

К числу наиболее известных рейнских мистиков можно отнести бенедиктинок Хильдегарду Бингенскую (1098–1179) и Гертруду Великую (1256–1302); бегинку Мехтильду Магдебургскую (ок. 1212 – ок. 1282); доминиканцев, включая Мейстера Экхарта (ок. 1260–1327), Иоганна Таулера (ок. 1300–1361) и Генриха Сузо (1295–1366); а также кардинала Николая Кузанского (1401–1464). Из более поздних рейнских мистиков я хотел бы отметить психиатра Карла Густава Юнга (1875–1961), который признавал влияние Хильдегарды, Экхарта и Николая Кузанского.

После протестантской Реформации мистический путь оказался во многом под подозрением. Некоторые даже утверждают, что он был подавлен из-за акцента Мартина Лютера (1483–1546) на Библии как единственном источнике знаний о Боге (sola Scriptura). Личный духовный опыт стал считаться несущественным и сомнительным. Однако, справедливости ради, вклад Лютера привел христиан к раннему этапу «рационального» использования Священного Писания, что стало необходимой коррекцией к католическому сверхдуховному подходу. Тем не менее, даже в самой реформированной традиции появились глубокие мистики, такие как немецкий сапожник Якоб Бёме (1575–1624) и изобретатель Эммануил Сведенборг (1688–1772).

В последующие века немецкое академическое богословие процветало, но при этом опиралось почти исключительно на рационализм, возникший после Реформации. Хотя теологические исследования являются огромным даром для мира, легко можно застрять в бесконечных дискуссиях об абстрактных идеях, уделяя мало внимания духовному опыту или практике. Напротив, мистики почитают переживание сокровенной тайны и непознаваемости Бога и приглашают нас сделать то же самое.

Отправляясь в путешествие по южным штатам США в духе «Поездки свободы» XXI века, писатель и активист Джонатан Уилсон-Хартгроув делится тем, как легендарный борец за гражданские права Винсент Хардинг вдохновил участников чтить как свои собственные истории, так и истории других.

Винсент Хардинг (1931–2014) научил меня обращать внимание на священную почву, о которой мы часто забываем, рассказывая американскую историю. Афроамериканский соратник доктора Мартина Лютера Кинга-младшего, доктор Хардинг был также историком, который смотрел на мир глазами веры… Доктор Хардинг верил, как говорится в Откровении, цитирующем Псалом 46, что «есть река, потоки которой веселят град Божий» (Пс. 46:4). Эта великая река течёт сквозь историю, соединяя людей веры с христианством самого Христа. Делом всей жизни Хардинга было «крестить» людей в этой реке…

Доктор Хардинг учил нас, что любое паломничество к свободе начинается с осознания своей основной идентичности. «Где прошло ваше детство?» — спрашивал он каждого, даже тех, кто всё ещё был ребёнком. «А где прошло детство вашей бабушки по материнской линии?» Каждый из нас происходит из определённого дома и истории, знал доктор Хардинг. «Скажи мне её имя», — говорил он, наклоняясь вперёд с доброй улыбкой.

Прежде чем наша поездка свободы завершилась, «дядя Винсент» принял нас всех в свою большую семью свободы — семью, которая тянулась от еврейских повитух в древнем Египте до матерей-рабынь на южных плантациях и до «Песни Эллы» в XX веке. [1] «Мы, кто верит в свободу, не можем отдыхать» — эта фраза стала нашим гимном. Но хотя наши голоса могли звучать в унисон, они оставались разными. Мы должны были осмыслить истории, которые слышали на коленях у своих бабушек, — и разобраться, как дома наших отцов научили нас понимать, кто мы и откуда.

Я видел, как молодые белые люди во время этой поездки переосмысляли свою так называемую привилегию, подвергая сомнению самые базовые представления об успехе и верности. Их освобождение было связано с освобождением молодых людей без документов, которые тоже сомневались в «американской мечте» — ведь в будущем, которое она обещала, не было места для их родителей. Бывший заключённый афроамериканец стоял с гордо поднятой головой, празднуя вновь обретённую уверенность в том, что он сын мужчин и женщин, которые показали Америке, что значит свобода…

Другая половина истории не стирает всё, что мы когда-либо знали о себе и о Боге, но приглашает нас увидеть всё в новом свете. Как паломники в чужой земле, мы покидаем родные места ради страны, которой ещё не знаем, чтобы увидеть и назвать священную почву под нашими ногами. Это не может быть одиночным путешествием, потому что оно предполагает обмен очень разными и часто болезненными историями. Но в людях, несущих эти истории, мы встречаем сообщество любви и единства, которое одновременно предвосхищает и готовит нас к стране, которой мы ещё не были. Другая половина истории — это приглашение жить по-новому.

Используя язык «космического яйца», автор Фелиция Муррелл делится своим опытом взросления с сильным ощущением нашейистории, ограниченной силой других историй:

Я никогда не ставила под сомнение мир, в котором выросла. Я следовала ритмам, заданным для меня окружающими, понимая мир и свое место в нем через призму взглядов и жизней тех, кто обладал надо мной властью… В маленьком сельском городке Северной Каролины моего детства черные жили на одной стороне железнодорожных путей, а белые — на другой… Ничто в этой жизни не казалось ненормальным. Это была наша история…

Никто не говорил о расе. Никто не выражал недовольства или не называл вещи вслух. Никто не упоминал, как обстоят дела. Мы не шли против системы. Мы опускали головы и делали то, что должны были делать. Успех и продвижение — это были другие истории, истории людей, живущих на другой стороне путей. Нам полагалось оставаться на своем месте и следовать естественному порядку вещей, что я и делала… пока больше не могла.

Как матрешки, вложенные друг в друга, моя история в детстве была фрагментированной, разделенной частью нашей истории. В тени доминирующих голосов моя история казалась менее значимой, даже ненужной. Без четкого понимания целого моя история была неполной. Но моя история была всем, что я знала, пока не познакомилась с другими историями.

Муррелл подчеркивает важность позволить другим историям привести нас к близости друг с другом и к единению истории.

Когда мы застреваем в цикле нашей истории, не учитывая другие истории, особенно если «наша» формируется (или существует в ответ на) евроцентричную, патриархальную, доминирующую парадигму как эталон для всех других историй, у нас остается неполная модель.

Знакомство с другими историями — это приглашение, вход в познание. Но это всего лишь возможность узнать. Принятие и одобрение разнообразия могут создать знакомство, но это не то же самое, что знание.

Глубокое, интимное знание наделяет силой, дает возможность взаимности и через взаимность позволяет нам быть хранителями своей истории, не будучи отодвинутыми на обочину как нечто второстепенное или уступка инакомыслию…

Как мы можем двигаться навстречу друг другу в любви — в истине нашей подлинной силы?

Возможно, мы примем перемены, а не будем им сопротивляться. Чтобы расширить мое мировоззрение за пределы парадигмы южного, христианского, сельского или рабочего бедного класса к более широкой космической картине, которая является инклюзивной, универсальной, утверждающей и принимающей, мне нужно было увидеть части и целое во всем их величии и во всей их хаотичной сложности.

Трансцендентность — это не отрицание или отстранение от моей истории или нашей истории. Это тяжелый труд, приверженность правде; полное видение; эмпатическое слушание, которое требует труда жить и быть в мире; глубокого, интимного познания; выхода за пределы наших теорий и карт в построение отношений.

Ричард Рор продолжает объяснять концепцию космического яйца, сосредотачиваясь на следующих двух куполах смысла: другие истории и История. О первых двух куполах смысла — «моя история» и «наша история» — можно прочитать в вчерашней медитации.

Третий купол смысла — это то, что я называю другими историями. Термин «другие истории» иллюстрирует важное, но порой болезненное осознание того, что наша история — не единственная рамка, вероятно, не самая важная и, возможно, даже рамка, наполненная тенями и предвзятостью. Это один из главных плюсов изучения истории, литературы на других языках, антропологии, мировых культур и религий, а также возможности путешествовать, будь то по желанию или по необходимости. Это также приглашение, которое демонстрировал Иисус, — выйти за пределы моей истории и нашей истории, чтобы стать друзьями и солидарными с другими историями.

Когда мы знакомимся с другими историями мира, одни люди расширяют свою мудрость, а другие — свой страх. Единственное, что опаснее индивидуального эго или моей истории, — это групповое эго, которое настаивает на том, что наша история является мерилом всего, и поэтому стремится навесить на другие истории ярлык невежественных, опасных или низших. Похоже, что нам потребуется время — возможно, столетия — чтобы справиться с человеческой склонностью к исключению, поиску козлов отпущения, осуждению и обесцениванию других историй. Только недуальные мыслители, мистики и некоторые святые, похоже, обладают универсальной способностью к такому восприятию.

Четвёртый купол смысла, который охватывает и регулирует три предыдущих, называется История (The Story). Под этим я имею в виду узоры, которые всегда истинны. Они гораздо шире и более универсальны, чем любая одна религия или конфессия. Все здоровые религии на каком-то уровне рассказывают Историю, как авторитетно утверждал Второй Ватиканский собор.

Например, прощение всегда исцеляет, независимо от того, являемся ли мы индуистами, буддистами, христианами или иудеями. Прощение — это один из узоров, которые всегда истинны, хотя оно проявляет свою мудрость бесчисленными способами. Это часть Истории. Также не существует специфически христианского способа накормить голодных или заботиться о земле. Любовь есть любовь, даже если мотивация может быть разной.

Библейская традиция воспринимает всерьёз все четыре купола: мою историю, нашу историю, другие истории и Историю. Библейское откровение говорит, что единственный способ подняться к Истории и понять её с глубиной — это пройти через и взять ответственность за свою личную историю, историю своей группы и другие истории. Мы должны прислушаться к собственному опыту, к своим неудачам, своему греху, своему спасению и признать, что мы являемся частью истории, культуры, религиозной группы — со всеми её достоинствами и недостатками. Мы не можем исцелить или честно исследовать то, что отказываемся признавать.

Отец Ричард Рор использует метафору «космического яйца», чтобы объяснить, как истории помогают нам устанавливать значимые связи с самими собой, друг с другом и с божественным:

Если мы хотим стать восстановителями общества, нам нужно сначала восстановить самих себя. Здоровая психика существует как минимум в четырех сферах смысла. Представьте себе четыре вложенных друг в друга купола. Первый называется «моя история», второй – «наша история», третий – «другие истории», а четвертый – «История». Это то, что я называю «космическим яйцом». Это уникальный и почти бессознательный дар здоровой религии. Гений библейского откровения во многом заключается в том, что оно признает и объединяет все четыре уровня, тогда как слабость нашего разобщенного общества состоит в том, что оно, в лучшем случае, признает лишь один. Цельная, исцелённая, святая личность гармонично существует во всех четырех сферах.

Самая маленькая сфера смысла – это моя история. Современный мир – первая эпоха в истории, когда большое количество людей получили возможность воспринимать свою частную жизнь и идентичность всерьез. Здесь присутствует замечательное движение к индивидуализации, но если человек ограничивается только этим уровнем, то он оказывается в хрупкой и ограниченной позиции. Этот первый купол охватывает мою частную жизнь. «Я» и мои чувства, мои взгляды становятся отправной точкой для всего. Это маленькая сцена, на которой я исполняю свой танец, задаваясь вопросами: «Что я чувствую? Во что я верю? Что делает меня уникальным?»

Однако моя история сама по себе недостаточно велика или правдива, чтобы создать глубокие и значимые связи. Но многие люди проводят всю свою жизнь на этом уровне, ограничиваясь анекдотами о себе и культивируя свой образ. Они воспринимают себя лишь как сумму своих поступков и того, что с ними случилось — и не более того. Это делает личность хрупкой и уязвимой, а значит, постоянно стремящейся к подтверждению своей значимости, легко обижающейся и живущей в страхе.

Вторая сфера смысла – наша история. Это история нашей группы, сообщества, страны, церкви — возможно, национальной или этнической принадлежности. Нам необходимо это измерение для осознания своей идентичности и безопасности как социальных существ. Это важный и необходимый этап в обучении чувству принадлежности, доверия, привязанности и любви. Если у человека нет поддерживающей семьи, группы или сообщества, с которыми он мог бы связать себя, ему будет трудно выстраивать связи с другими людьми. К счастью, у большинства из нас есть сразу несколько таких сфер принадлежности: семья, район, религиозная община, страна. Именно здесь мы учимся выстраивать отношения, чувствовать связь с другими, а также осваиваем большинство добродетелей, которые нам известны.

Этот второй купол смысла дает нам мифы, культурных героев, групповые символы, флаги, традиционные блюда, этническую идентичность и патриотизм. Все это напоминает нам, что мы не одиноки, а являемся частью более широкой истории. Мы можем понимать, что эти символы порой носят фантастический характер, но они создают общее смысловое пространство, а это важно. К сожалению, многие люди останавливаются именно на этом уровне, потому что он приносит больше утешения и безопасности для их маленького «я». В действительности, именно преданность на этом уровне двигала большую часть человеческой истории вплоть до наших дней.

Доктор Барбара Холмс объясняет, что значит быть «общественным мистиком» — человеком, чей опыт божественного побуждает его действовать во благо других:

В человеческом духе есть источник обновления, мужества и изобретательности, который наделяет нас силой исполнить наше предназначение здесь, на земле.
Говард Тёрман называет эту мощную внутреннюю сущность «звучанием подлинного внутри».
Этот глубокий созерцательный источник укрепляет как отдельных людей, так и целые сообщества в их стремлении к свободе…

Когда я росла, большинство мистиков, с которыми меня знакомили, были выходцами из Европы.
Их послания о вере, личном спасении и любви Бога благословляют меня и по сей день, но мне нужно было больше.
Мне нужно было видеть лидеров, которые поднимали и защищали своё сообщество; я хотела видеть женщин и мужчин, похожих на меня, ведущих борьбу за свободу…

В книге Невыразимая радость я называю общественными мистиками тех лидеров, которые воплощают невыразимое, оставаясь при этом верными повседневной жизни,
тех, кто соединяет в себе преобразующее, мистическое и обыденное, участвуя при этом в конкретных действиях по установлению справедливости.

Духовный наставник Тереза Тейлор-Стинсон называет Гарриет Табмен (на картине) образцом «общественного мистика»:

Как и мама Гарриет, мы должны научиться принимать пути наших предков, соединяться с Высшим и находить внутреннюю свободу, чтобы исполнить свою часть миссии — вести наш народ, наши сообщества, всех обитателей этой планеты к свободе и новому способу бытия…

Мы все можем быть мистиками.
Мы должны осознавать, что наши мистические дары предназначены для служения обществу.
Наша связь с Высшим проявляется в наших общественных делах и в нашей любви к ближним.

Сестра Гарриет продолжает говорить с нами, как и другие предки.
Так же как Гарриет в своих походах за свободой черпала силы из множества мистических источников, прислушиваясь к “звучанию подлинного” в себе и пробуждая внутреннюю свободу в своих спутниках, ведя их к физическому освобождению от жестокого рабства, так и мы должны использовать доступные нам сегодня ресурсы.

Чтобы по-настоящему наслаждаться правами физической свободы, необходимо обрести эмоциональную свободу.

Мистицизм зовёт нас к Ubuntu — “Я есть, потому что мы есть”.
Это призыв стать общественными мистиками, чтобы мы все могли выдержать этот путь…

Идите со мной через мост к свободе — и не забудьте увидеть и ощутить по пути прекрасные водопады любви, мира, красоты и единства!

Мистический теолог Говард Тёрман (1899–1981) описывает свободу, которой обладает каждый из нас, чтобы пережить божественное:

Утверждение мистика в конечном итоге таково: вам не нужно ничего, чтобы прийти к Богу.

Вам не нужен посредник. Вам не нужна институция. Вам не нужен обряд или ритуал. Бог во мне, и лестница от земли к небу всегда доступна.

Я могу подняться по ступеням собственного алтаря в любом месте, при любых обстоятельствах. И ключ к пониманию этого опыта — и самого переживания — никогда не находится в руках другого человека.

Когда я люблю людей, я нахожу Бога в себе.

Неважно, склоняю ли я колени перед каким-либо алтарём — Бог во мне начинает подниматься по коридорам моего разума и моих чувств… и изливается из меня, окутывая собой тебя.

Если ты любишь кого-то, ты никогда не отказываешься от этого человека.

Разве не интересно, как Иисус всегда настаивал на этом, и как полностью мы упустили это в наших доктринах?

Ничто из того, что я делаю, не может “убить” Бога во мне. Ничто. Никогда.

И раз я не могу уничтожить это, то, возможно, если я буду слушать, если смогу стать достаточно спокойным, я услышу, как Он шепчет мне именно те слова, которые помогут унести прочь большую часть моего несчастья, моей боли и моего пессимизма относительно природы жизни и смысла моего собственного существования.

Если я смогу стать достаточно тихим, чтобы Бог во мне мог «пойти в путь», мне не нужен никакой священник, мне не нужен проповедник, мне даже не нужна церковь.

Всё это может помочь, но я не нуждаюсь в этом.

В конце концов, Бог во мне.

И если я нахожу Бога в себе, то, приходя в церковь, я найду Бога и там.

Окончательная «доказательная база» лежит в живости моего собственного осознания.

Джеймс Финли обращается к мистикам как к учителям, которые показывают, как пребывать в любви Бога:

Мистики — это мужчины и женщины, которые через мистический опыт соприкасаются с осознанием того, что в самой глубине вещей Бог поднимается изнутри и отдаёт Себя в каждом дыхании и в каждом сердцебиении.

Они вкушают это единство, и в те моменты, когда мы сами прикасаемся к этому единству, мы становимся временными мистиками.

Мистики — это учителя, потому что они свидетельствуют: возможно не просто мельком пережить это единство, но и жить в нём постоянно.

Бог покоится в нас, а мы — в Боге.

В мистическом опыте глубины Бога, по Его щедрости, даны мне как глубины моего собственного «я».

Этот опыт единства — это бесконечное отождествление Бога со мной, с самой жизнью Бога во мне — в моей «ничтожности» без Бога.

Любовь никогда не навязывается, она всегда предлагается.

И когда я вкусил этот духовный опыт, я должен свободно отдать себя той любви, которая дарована мне.

В этой взаимности любви и исполняется судьба.

Вот настоящая история нашей жизни — там, где мы находимся в этой взаимной любви.

Переводчица мистических текстов и духовный наставник Мирабай Старр делится своим определением мистического опыта:

Мистик — это тот, кто минует посредников (священнослужителей, предписанные молитвы, жесткие системы верований) и идет прямо к Богу. То есть человек, который переживает божественное как интимную встречу, а не как догмат веры.

Мистицизм — это не о концепциях; это о единении с высшей реальностью. И высшая реальность — это не какая-то отдаленная награда, которую мы получаем, доказав свою «достойность» её восприятия. Высшая реальность расцветает в самом сердце повседневной жизни. Она сияет сквозь трещины наших ежедневных испытаний и звучит из глубины наших самых сокровенных желаний.

Мистик знает за пределами идей, чувствует глубже, чем эмоции, и изменяется на уровне того, что остается неизменным.

Мистицизм — это способ видеть: сквозь хаос, сквозь правильное и неправильное, сквозь разделение на «хороших» и «плохих» — к сияющему сердцу вещей.

В подкасте Everything Belongs Старр исследует, как получение божественной любви через мистический опыт укрепляет приверженность мистика к другим людям:

Мистические переживания могут рождаться в самые разные моменты любого дня. Это не возвышенная, специализированная реальность, основанная на заслугах; это не вера, в которую я пытаюсь кого-то обратить или сама слепо следую. Это даже не обязательно о какой-то конкретной духовной практике, хотя есть практики, которые довольно надежно открывают сердце.

Мистический опыт — это опыт раскрытия сердца.

Из этого открытого сердца вытекает всё то, что часто мешает нам напрямую переживать божественное, и в это открытое сердце вливается благодать — священное вещество, которое милосердно помогает мне хоть на мгновение забыть о своей «отдельности».

Для меня мистический путь — это не что-то «воздушно-легкое».

Эта любовь, о которой я говорю, — это, как мне кажется, то, что Иисус имел в виду, говоря о «тесных вратах» (Матфей 7:13–14). Это путь строгий и требовательный. Это любовь, которая принимает всё, чем мы являемся.

Как часто учит нас Ричард Рор, в этой любви есть место всему, но мы должны явиться в неё и выполнить свою внутреннюю работу.

Отец Томас Китинг также учил меня, что этот путь любви требует мужества и стойкости, потому что гораздо проще на самом деле просто держать своё сердце закрытым.

Жить с открытым сердцем — это сложно, и в этом тоже заключается строгость пути.

С открытым сердцем труднее «других» воспринимать как врагов. Труднее превращать «другого» в зло, в ошибку, в глупость — во всё то, за что мы так часто осуждаем людей в мелочах и в больших вещах.

Это мистическое разоружение сердца создаёт осязаемое переживание нашего единства со всеми живыми существами.

Священное всегда прорастает из сердца всего сущего.

Если быть мистиком — значит идти по миру, глядя глазами любви, то всё, что мы делаем с намерением и вниманием к священному, включая наши самые трудные переживания, — имеет значение и находит своё место.

Ричард Рор описывает, как мы можем демистифицировать слово «мистицизм»:

Значение слова «мистицизм» нуждается в прояснении. Это слово использовалось в столь разных контекстах, что часто приводит к путанице. Как следует из его греческого корня mu (закрытые глаза или губы), мистицизм указывает на нечто скрытое, то, что нелегко увидеть или выразить словами. Мистик открывает то, что скрыто от большинства из нас, и, как правило, это именно то, на что мы надеемся и что хотим считать истиной. Похоже, что реальность на своих самых глубинных и скрытых уровнях всегда очень хороша — лучше, чем мы можем себе представить!

Я использую слово «мистицизм» в очень традиционном и классическом смысле. Оно не означает нечто эзотерическое и недоступное для обычных людей. Однако оно указывает на то, что открывается только тем, кто выходит за пределы поверхностного и внешнего, кто переживает внутреннюю благодать и взаимосвязанность всего сущего. Как Иисус, Павел и Бонавентура говорили каждый по-своему, мистицизм часто кажется безумием для образованных и очевидным для простых.

Я подчеркиваю взаимосвязанность, потому что это — не поддающийся обучению дар, который я всегда вижу в подлинных мистиках. Именно это отличает их от других людей. Это также делает их редкими. Мистики знают и наслаждаются сокровенной связью с реальностью, которая скрыта от тех, кто не желает её найти и не ищет её. «Ищите, и найдете» (см. Матфея 7:7–8). Радость также является неотъемлемой частью мистицизма. Когда в нашей жизни нет глубокой радости, мы, возможно, и «религиозны», но определенно не мистики.

Ирония в том, что подлинные мистики первыми скажут, что они вовсе не стремились обрести это знание. То, что кажется тайной для остальных, для них одновременно и полностью дано, и совершенно очевидно. Они не могли искать это, потому что изначально не знали, что им этого не хватает! Тем не менее, изучая жизни мистиков, можно понять, что было первым — просветленное стремление или незаслуженный дар. Всё, что мы знаем, и всё, что знают они, — это то, что они находятся внутри огромной и чудесной тайны, которая остаётся скрытой или отвергаемой большинством людей.

Мистики смотрят на мир другими глазами, видя благодать во всем и глубокую связь между всеми вещами. Менее зрелые мистики могут осознавать связь только между некоторыми вещами (например, христиане, которые видят внутреннюю связь только с другими христианами, но не могут распространить её на «чужих» или «грешников», как это делал Иисус). Вокруг нас много «мини-мистиков», но они часто вызывают трудности, потому что половину истины можно легко принять за истину в полном её объеме.

Отец Ричард Рор объясняет, почему мудрость мистиков важна для будущего христианства и исцеления наших душ:

В начале 1960-х годов иезуитский теолог Карл Ранер предположил, что если западное христианство не откроет заново свои мистические основы, то можно будет закрывать двери церквей, потому что мы потеряли основную причину своего существования. Нам не нужно бояться слова «мистик». Оно просто означает человека, который перешёл от простых систем верований или принадлежности к ним к реальному внутреннему опыту. Все духовные традиции на зрелом уровне согласны с тем, что такое движение возможно, желательно и доступно каждому.

Пока человек не пережил хотя бы на каком-то уровне внутренний религиозный опыт, нет смысла просить его следовать этическим идеалам Иисуса или по-настоящему понимать христианские доктрины на более глубоком уровне, чем просто заученные формулы. У нас попросту нет силы следовать любому евангельскому идеалу — такому как любовь к другим, прощение врагов, простая и ненасильственная жизнь или смиренное использование власти — иначе как в единении с Богом и через него. Также доктрины, такие как Троица, реальное присутствие Христа в Евхаристии, спасение или тайна воплощения, не имеют значения, которое действительно изменяет нашу жизнь. Без внутреннего опыта Божественного всё это остаётся лишь идеями в книгах. Без того, что Билл Уилсон из «Анонимных Алкоголиков» назвал «жизненно важным духовным опытом», не происходит ничего по-настоящему нового или оживляющего.

Учёная Элейн Хит подчёркивает, что внутренний опыт мистиков связан с их заботой о внешнем мире:

Мистика, вопреки распространённому мнению, — это не просто личные таинственные переживания… Христианская мистика — это святое преобразование мистика Богом, благодаря которому мистик становится инструментом святого преобразования Божьего народа. Это преобразование всегда приводит к миссионерскому действию в мире…
Те, кого можно по праву назвать великими христианскими мистиками, такие как святой Иоанн Креста, достигли радикальной степени святого преобразования в результате своих встреч с Триединым Богом. Иными словами, их внутреннее преобразование привело к внешней жизни, оказавшей исключительное влияние на мир… Христианская мистика — это инициированный Богом опыт выхода за пределы самого себя в более глубокие уровни божественной любви. Это движение приводит к внутреннему преобразованию, цельности и интеграции, а также к внешней жизни святости, к возрастающей любви к Богу и ближнему.

Отец Ричард делает вывод:

Для великих мистиков всех религий Бог всегда переживается как пребывающий в их собственной душе и, казалось бы, в противоречии с этим, как полностью трансцендентный и таинственный одновременно! Бог — и близкий, и высший, уже не просто «где-то там», но и не только «внутри нас». Когда мы осознаём, что являемся живыми ковчегами Великой Трансцендентности, этот разрыв навсегда преодолевается в самом нашем существовании. Мы обретаем огромное уважение к себе (и к другим), одновременно понимая, что это полностью свободный дар Бога. Это может переживаться как глубокий мир и удовлетворённость, как высшее чувство дома.

Наши Священные Писания совершенно ясно говорят об этом: Бог никогда не впечатлён молитвами, если за ними не следуют поступки, сообразные с ними. Бог также не избавляет нас от последствий наших дел, которые, в конечном счёте, имеют большее значение, чем произнесённые молитвы.

— Епископ Марианн Бадде, проповедь на Службе молитвы за нацию

Раввин Нахум Уорд-Лев размышляет о том, как еврейские пророки предостерегали от идолопоклонства, предупреждая о стремлении к власти и контролю вместо доверия к живому присутствию Бога:

Пророки видели, что идолопоклонство и стремление к доминированию — это две стороны одного и того же явления. Оба являются попытками установить чрезмерный контроль: в одном случае — контролировать Бога, в другом — доминировать над другими людьми… Идолопоклонство — это бегство как от Бога, так и от отношений с Его творением.

Библейские пророки разоблачали множество ложных идолов, за которых цепляются люди в попытках обрести значимость, безопасность и контроль. Среди этих идолов — власть, богатство, слава, красота, знания и материальные ценности. Для пророков такие идолы были двойным мерзостью.

Во-первых, в погоне за этими идолами люди неизбежно прибегают к различным формам угнетения — лжи, манипуляциям, взяточничеству, принудительному труду, воровству и даже убийству.

Во-вторых, поклонение этим ложным божествам в конечном итоге отдаляет человека от Живого Присутствия (Бога) и от самой жизни.

Более двух тысяч лет назад эти библейские пророки предвидели другой мир — мир, который стремится родиться. Вместо имперской культуры пророки провозглашали иной способ жизни в Божьем творении. В противовес эксплуатации, насилию и разобщению они возвышали доверие, правильные отношения и становление. В пророческом понимании эти три качества воплощают путь верности Живому Присутствию, путь подлинной жизни.

Доверие к самой жизни — основа подлинной живости. Пророки снова и снова обличали людей за их доверие к богатству и влиянию, за стремление к безопасности через власть и материальные блага — за упование на эксплуатацию. Вместо этого они призывали доверять Живому Присутствию через доверие к дару жизни, к Богом данному дару раскрывающейся, неожиданной, вечно творящейся жизни.

Пророки призывали искать не «больше вещей», а больше в самой жизни. Вместо стремления к максимальному контролю над жизнью они призывали людей участвовать в её полноте. Это и есть ответ на желание извлекать выгоду: принимать и ценить большее внутри самой жизни.

В творении, каково оно есть на самом деле — в мире, состоящем из множества слоёв взаимозависимых отношений — призыв жизни заключается в том, чтобы жить в правильных отношениях, а не стремиться к максимальному контролю. Чрезмерный контроль убивает отношения.

Для пророков подлинное участие в жизни невозможно в угнетающих отношениях, где одна сторона оказывает чрезмерное давление на другую или эксплуатирует её, уменьшая её ценность. Полнота жизни проистекает только из таких отношений, в которых все стороны обладают соответствующей степенью свободы. Полнота отношений возникает из процветания, поддерживаемого взаимовыгодными связями.

Билет в каждый подлинный контакт — это уязвимость к боли, отвержению и утратам. По-настоящему богатая жизнь требует, чтобы мы приняли эту уязвимость, научились управлять своим желанием контролировать — чтобы мы доверились жизни.

В своей предстоящей книге Слёзы вещей отец Ричард Рор ставит под сомнение стереотипное христианское представление о пророке:

Когда мы представляем себе пророка Ветхого Завета (а их было много – более тридцати, включая семь женщин), большинство из нас воображает гневного, взъерошенного человека, который кричит и обличает народ Израиля за его многочисленные грехи или предсказывает будущие бедствия. Некоторые пророки действительно делали именно это, но годы изучения, общения и размышлений показали мне, что этот распространённый образ – не самое точное или важное отражение их работы, призвания и посланий.

Рор исследует путь, который пророки раскрывают в Писании:

Пока мы не откажемся от этого стереотипа, мы не сможем увидеть пророков как носителей истины, которые прошли долгий путь, следуя за правдой. Этот путь приводит пророков к глубокой скорби, разделяемой с Богом, по поводу состояния человечества. Если мы не позволим Писанию раскрыть для нас это развитие, мы не сможем его понять. Мы просто будем искать отдельные стихи, которые соответствуют нашим нуждам, а большинство изолированных высказываний из первой половины жизни любого пророка исполнены гнева.

Пророки сначала гневаются на грех, будто они выше его или лучше, чем те, кто грешит, — а затем они входят в солидарность с ним. Важно понять, что грех — это не столько злоба, сколько рана. Грех — это страдание. Грех — это печаль. Многие из нас узнали эту истину, изучая зависимость, где стало более очевидно, что грех заслуживает сочувствия, а не осуждения.

Грех — это также личный опыт трагической абсурдности реальности. Он приводит нас к состраданию. Мы должны испытывать сострадание к самим себе, к тому, насколько мы неспособны на любовь, на милосердие, на прощение. Наша любовь не бесконечна, как Божья. Она измерима — и чаще всего измеряется по принципу «заслужил – не заслужил». Но именно так Бог не обращается с древним Израилем, который постоянно изменял завету. Бог остаётся верен всегда. Это единственная неизменная закономерность.

В конечном итоге пророк перестаёт стоять над реальностью, вне её, в позиции превосходства, и входит в солидарность с человеческими страданиями и человеческой греховностью. Иисус делал это на протяжении всей своей жизни, касаясь прокажённых и трапезничая с грешниками. Он намеренно благословлял тех, кто страдал. Но мы не умеем делать этого, пока продолжаем ставить себя выше других, считая себя не грешниками, не соучастниками в общем страдании.

Мне больше всего нравится в пророческих книгах Библии то, что они показывают процесс эволюции человеческого понимания Бога. Подобно большинству из нас, пророки начинали не только с осуждения и гнева, но и с чувства превосходства над другими. Однако со временем это мировоззрение рушится в их же собственных писаниях. Они переходят от гнева и осуждения к новому осознанию, становясь более похожими на Бога: более терпеливыми, более прощающими, более любящими.

Отец Ричард Рор критикует то, как даже в христианстве мы сомневаемся в исцеляющей силе Евангелия:

Когда религия не касается исцеления, ей на самом деле мало что есть предложить людям в этой жизни. Многие называют это «богословием морковки на веревке» или, как говорит мой друг Брайан Макларен, мы превратили Евангелие в основном в «план эвакуации в иной мир». Если мы не понимаем потребность и стремление к исцелению, тогда спасение (salus, или исцеление) превращается в ожидание отложенного вознаграждения. Мы отчаянно нуждаемся в исцелении для групп, институтов, браков, ран войны, насилия, расизма и бесконечных социальных проблем, в которых мы сегодня тонем. Но мы не сможем понять, как исцелять, если не научимся этому с самого основания — с индивидуального человеческого сердца.

На протяжении большей части своей истории после 313 года нашей эры, когда христианство стало имперской религией Римской империи, церковь была озабочена не исцелением, а поддержанием социального и церковного порядка: раздачей благодатей и индульгенций (как будто это вообще возможно); предоставлением разрешений, аннулирований и отпущений грехов наряду с соответствующими наказаниями; сохранением людей в первых браках любой ценой, вместо того чтобы видеть в браке арену для роста, прощения и преображения для жены, мужа, детей, всей расширенной семьи и за ее пределами. В целом мы пытались решать проблемы души и Духа юридическими методами, что редко работает.

Мы в значительной степени утратили само слово «исцеление» в традиционных христианских церквях. Примерно в то время, когда я вступил в священство, произошло возрождение идеи исцеляющей молитвы и служб исцеления. Многие католики думали: «Ну, это, наверное, пришло от протестантов; мы ведь не занимаемся исцелением!» И, конечно, они были правы! Многие католики не ожидали, что действительно станут исцеленными людьми — внутренне или внешне. Как священники, мы считали своей задачей отпускать грехи, а не помогать людям расти и исцеляться. «Избавиться от загрязняющего элемента», если можно так сказать, вместо того чтобы «узнать о себе и Боге что-то важное благодаря этому конфликту, боли или страданию». Это два совершенно разных пути. В четырех Евангелиях Иисус снова и снова делал две вещи: проповедовал и исцелял. Мы много проповедовали, но почти не исцеляли. Мы просто не знали, как.

Я убежден, что если проповедь не приводит к какому-либо уровню исцеления или преображения в слушателе, значит, это даже не Евангелие проповедуется. Исцеление — самый простой критерий истинной проповеди слова, который я могу себе представить. Истина исцеляет и расширяет нас уже в самом ее слышании: «Истина сделает вас свободными» (Иоанн 8:32). Она позволяет нам и побуждает нас переосмысливать мир, создавая в нем место для мягкости и мира — как для самих себя, так и для окружающих. Только целостные люди способны представить и призвать к жизни более целостный мир.

Проблема домашнего насилия и насилия со стороны интимного партнёра в том, что порой мы его не замечаем, потому что всё выглядит нормально. Поскольку не существует единого типажа жертвы насилия, часто люди подвергаются насилию, а мы даже не подозреваем об этом… А иногда мы всё же знаем, но притворяемся, что не видим…

Друзья в этом отрывке понимали, что их товарищ нуждается в помощи, и не отвернулись. Вместо этого они пришли и забрали его, чтобы он мог получить помощь.

— Преподобная Камила Холл Шарп

В своей проповеди о чудесном исцелении расслабленного (Лк. 5:17–25) преподобная Камила Холл Шарп призывает церковь поддерживать тех, кто страдает от ужасов домашнего насилия:

Вот он, не имеющий возможности свободно ходить, зависящий от других, отвергнутый обществом, потому что в те времена люди считали: если с тобой что-то не так, значит, ты согрешил. Ты сделал что-то плохое или твои родители сделали что-то плохое. Какую боль он, должно быть, испытывал, когда слышал, что с ним это происходит по его собственной вине. Какую боль он должен был чувствовать, когда внутренне принимал это и начинал в это верить. Вот он живёт с этим, а его друзья ведут его за помощью…

Я не знаю, попросил ли он их об этом, или это была идея друзей. Но я знаю, что они его понесли. Это говорит мне о двух вещах:

(1) Друзья должны были быть готовы его нести.

(2) Человек должен был быть готов принять помощь.

Понимаете, что это значит для нас? Как сообщество, мы должны быть готовы помогать тем, кто в этом нуждается. А те из нас, кто подвергался насилию, должны быть готовы принять помощь.

Как бы это выглядело, если бы мы стали теми друзьями, которые опускают свою сестру перед Иисусом? Как бы это выглядело, если бы мы как сообщество собрались вокруг наших людей в беде и сказали: «Друг, я с тобой в этот трудный момент»?

Как церковь может создать пространство, в котором люди будут чувствовать себя в безопасности и достаточно комфортно, чтобы прийти и сказать: «Мне нужна помощь, я в опасности»?

Преподобная Шарп утверждает, что Бог желает, чтобы все были исцелены и получили помощь.

Мы слишком долго оставляли жертв домашнего насилия без поддержки…

Пожалуйста, услышьте меня: я не верю, что Бог хочет, чтобы кто-либо из нас оставался в отношениях, где нас подвергают насилию — независимо от того, женаты мы или нет. Я верю, что Бог любит нас слишком сильно, чтобы хотеть для нас насилия.

Бог не хочет, чтобы кто-то из Его творений, которые Он назвал «удивительно и дивно сотворёнными», подвергался вреду. И как церковь, как последователи Иисуса, мы не должны желать, чтобы кто-то страдал ради сохранения брака…

Мы должны быть готовы помочь… Я думаю, иногда мы забываем, что мы — руки и ноги Иисуса. Мы можем показать людям путь или отвести их туда, где им окажут помощь.